Фото: сгенерированно ИИ
Аналитический психолог, радиоведущая и автор программы о психологии «Диалоги» на saratov.kp.ru Лариса Маркелова объясняет читателям, как привычные сценарии незаметно истощают нас — и почему тело начинает говорить тогда, когда слова уже не помогают.
«Без необходимости ничто не шевельнётся, и менее всего человеческая личность. Она чудовищно консервативна… Её способна пробудить только острая необходимость», — писал Юнг. И знаете, когда я, как психолог, слышу от клиента: «Я просто не могу ничего поменять, я будто приклеен к этому месту», — я каждый раз вспоминаю эти слова. В них нет осуждения. В них — точное описание того, как устроена наша психика: она держится за привычное, даже если это привычное давно стало тяжёлым.
Я столько раз видела, как люди годами живут в ситуациях, которые их истощают. Терпят токсичную атмосферу на работе, потому что «зато стабильно». Остаются в отношениях, где постоянно приходится оправдываться, потому что «а вдруг хуже будет». Откладывают разговор, который назрел ещё год назад, потому что страшно потерять контроль или услышать что-то неприятное. И психика в таких сценариях работает как хороший, но слишком старательный охранник: «Главное — никаких резких движений, а то станет ещё хуже». Она снижает тревогу ценой собственного ресурса.
А потом приходит симптом. Не как наказание, а как последний способ достучаться. Сначала это что-то мелкое: шея ноет, живот крутит, сон рассыпается на кусочки. Мы отмахиваемся: «Перегрузился, погода меняется, просто день неудачный». Но тело не умеет притворяться. Оно говорит на том языке, который у него есть, — на языке ощущений. И если мы его не слышим, оно повышает громкость: боль становится острее, тревога — постоянной, усталость — не проходящей.
Здесь очень важно сказать про гнев и агрессию — те чувства, которые мы чаще всего стараемся загнать поглубже. В аналитической психологии агрессию можно рассматривать как аналог юнговского «побуждения к деятельности». Это не разрушительная сила сама по себе, а энергия, которая призвана что-то сдвинуть с места: обозначить границу, отстоять потребность, сказать «это моё, не трогайте». Когда мы её подавляем, она не исчезает — она либо уходит в саморазрушение (в виде тех же психосоматических симптомов), либо прорывается в виде вспышек, которые пугают и нас, и окружающих.
На приёме клиент однажды сказал: «Я думал, это просто нервы. А оказалось, я просто ни разу за три года не сказал “нет”». И в этой фразе — вся суть психосоматики. Симптом часто появляется там, где мы не смогли обозначить границу, не смогли признать свою потребность, не смогли позволить себе быть неидеальными. Он становится той самой вынужденной паузой, которую мы сами себе дать не решались.
И вот что важно: когда врач снимает симптом лекарствами, он делает нужное и важное дело — облегчает состояние. Но сам внутренний конфликт никуда не девается. И тогда симптом может поменять «адрес»: вместо желудка начинает болеть голова, вместо тревоги приходит апатия, вместо бессонницы — ощущение, что ты спишь, но всё равно не отдыхаешь. Это не коварство организма. Это настойчивость бессознательного: «Ты меня не услышал. Я попробую ещё раз».
В своей практике я стараюсь не обесценивать этот сигнал. Да, с симптомом тяжело. Да, хочется просто сделать так, чтобы он исчез. Но я помогаю клиенту посмотреть на него как на весточку от самого себя: «Мне сейчас трудно. Мне нужна помощь». И мы начинаем с малого — с поиска триггеров и с возвращения контакта с собственными чувствами. В том числе с агрессией: не как с желанием кого-то обидеть, а как с правом сказать: «Это мне не подходит», «Здесь я остановлюсь», «Так со мной нельзя».
Один клиент месяцами жаловался на скачки давления. Органических причин не нашли. В работе выяснилось: каждый раз перед разговором с начальником у него внутри всё замирало: «Если скажу, что не успеваю, — решат, что я плохой специалист». И тело честно выдавало физиологическую реакцию на эту внутреннюю дилемму. Как только мы начали прорабатывать этот страх и учиться формулировать границы — в том числе через признание права на здоровое недовольство, — эпизоды стали реже. Не потому что начальник вдруг стал добрее, а потому что клиент перестал каждый раз вступать в эту внутреннюю борьбу в одиночку.
Ещё один пример: женщина годами терпела напряжение в семье, сглаживала углы, «не хотела конфликтов». Её тело регулярно отвечало спазмами в животе. В терапии она впервые смогла назвать то, что долго прятала: «Я злюсь, но мне страшно это показать». Как только злость перестала быть запрещённой эмоцией, а превратилась в понятный сигнал («мне некомфортно, мне нужно пространство»), телесные реакции начали утихать. Не сразу, не по щелчку, но устойчиво.
С этим связана и идея, близкая Юнгу: рефлексия (от лат. reflexio — «загибание назад», «обращение внутрь») — это не бегство от мира, а поворот к себе, к своим переживаниям. Чтобы услышать свой гнев, признать его и превратить в действие, нужно как раз это «загибание назад» — остановиться, посмотреть внутрь, понять: что именно меня задевает, где я сейчас теряю себя. И уже оттуда — говорить о границах и потребностях.
Поэтому я всегда говорю: симптом — это не враг. Это часть вас, которая делает всё возможное, чтобы вы наконец остановились и прислушались. И моя задача как психолога — помочь услышать этот голос, не обесценивая его, и найти другие способы справляться: где-то — словами, где-то — границами, где-то — просто разрешением себе не тянуть всё в одиночку.
При этом я ни в коем случае не призываю отказываться от медицинской помощи. Наоборот: первое и обязательное — провериться у врача, исключить органические причины. А дальше — работа с психологом, где мы разбираем, какие внутренние конфликты могли усилить уязвимость тела.
Необходимость, о которой говорил Юнг, приходит не для того, чтобы сломать. Она приходит, чтобы разбудить. И если научиться замечать её ранние сигналы — не когда уже нечем дышать, а когда только начинает тянуть в груди или сжиматься в животе, — можно многое поменять без надрыва. Шаг за шагом. Бережно. И, что самое важное, по-настоящему устойчиво.