Василий Песков

Таёжный тупик

Свечка еще горит
Снимок на память с пилотами вертолета.

Снимок на память с пилотами вертолета.

«Лето какое-то ломкое - то жарко, то холодно», - определила Агафья. Попали мы в таежное её убежище после трехдневного сидения у Телецкого озера - не пускали низкие облака над горами. Наконец утром всех разбудил торжествующий голос одного из пилотов: «Ребята, видимость - миллион на миллион!» Это форма радости летчиков при виде чистого неба.

Летим знакомым маршрутом. Позавчера, как оказалось, тут (19 июня!) падал снег. В глубину долин снежинки, тая, не долетали, а на вершинах, как раз выше полосы леса, снег лежал белыми шапками. Из-под него вниз узловатыми ломкими нитями серебра бежала вода. В пространстве между таёжными, похожими на штыки елями и пушистыми кедрами изумрудным покрывалом сияла молодая трава. А в самом низу ущелий бушевал водой переполненный Абакан.

Агафья нас встретила с вязанкой зеленой лозы для коз на каменистой отмели, где мы сели. Меня приветствовала, улыбнувшись: «В тридцать четвертый раз прилетаешь». Чтобы поразить летчиков крепкой памятью «хроникёра», спрашиваю у Агафьи: «А какое нынче число?» Как всегда, не моргнув, отвечает: «21 июня по-новому и 8 июня 7517 года от сотворения мира».

Лётчики и специалисты-экологи улетают по своим делам, пообещав прилететь сюда вечером либо, если позволит погода, завтрашним утром.

Идём с Агафьей тропинкой вдоль ревущей от избытка воды реки. Кое-где останавливаемся. Моя спутница поясняет: «Вот тут я приготовилась вылить из себя воду. Слышу, какой-то шорох. Засветила фонариком - медведь в трех шагах жрет рыбу из сети. Пришлось дать выстрел. Зверь, дристанув, убежал, а у меня тоже коленки дрожали». На пеньке у дорожки лежит большой иссиня-черный камень. Я разглядываю его, а спутница поясняет: «Это кремень. Вода откуда-то прикатила, прямо как подарок его приняла. Без кремня огня не добыть». Еще большой по размеру камень я видел у лыковской верхней избы. То был «стратегический» запас кремня, которого хватило бы на несколько поколений жильцов в тайге. «Там камень и остался лежать. Но я уже четыре года не была у верхней избы, не знаю, что там теперь».

(Вечером Агафья показала мне весь припас для старинного добыванья огня: кусок кремня, плоскую плашку стального кресала, трут из лоскута плотной малиновой ткани и березовый туесок для храненья всего богатства по производству огня в любую погоду.) И трогательный знак на пути: прямо на тропке красуется кустик ярко-желтых цветов. Агафья, чтобы ненароком ночью его не смять, обложила кружочком камней.

Что еще мы увидели? Сваленную в кучу «занавеску» из прочных прутьев. Её клали на «кобылы» из бревен, а в прогалах крепили «морды» - ловушки из хвороста, в которые попадали шедшие на зимовку хариусы величиною с ладошку. Теперь подобная ловля не под силу Агафье. Добывает рыбу не очень уловистой сетью.

А вот и строенье. Пахнет дымком. С любопытством глядят на гостя две добродушные собаки. Пасется на траве, разбавленной лютиками, коза. Кошка воровато проносит в зубах задавленного бурундука, и жмется к двери козленок - приплод этого года.

Первый раз коз я привез сюда в 83-м году. Неприхотливая эта скотина, которую Агафья от рожденья не видела, прижилась - молоко наряду с картошкой, хлебом и кедровыми орехами стало основной пищей таёжницы. Рожь, как прежде, когда жили семьёй, сегодня Агафья не сеет. Хлебом её обеспечил доброй души человек Аман Тулеев, приславший сюда с попутными вертолетами около двадцати мешков муки и крупы.

А орехи и ягоды в прошлом году не уродились. Это заставило кое-чем перебиваться бурундуков, а медведей, не нагулявших на зиму жира, нужда заставила поголовно покинуть насиженные места. «Шли, не страшась ничего - не обходили селенья, нападали на скот», - писали мне из разных таежных мест. Неурожай кедров коснулся даже Камчатки. Друг Владимир Никитич Новиков написал: «Соболя голодали и пожирали собратьев, попадавших в капканы. В десяти капканах находил я лишь ушки и лапки».

Агафья это слушала с пониманьем. Её тайга в прошлом году орехами тоже не одарила. Кедровки - её главные конкуренты в шелушении шишек - «все до одной улетели куда-то». Я, в свою очередь, рассказал: видели сибирских, похожих на больших скворцов, птиц в разных местах европейской части России и в Скандинавии.

Желанные даренья из рюкзака... Агафья по-прежнему не всё возьмет и не во всякой посуде. Привожу то, что её непременно обрадует: лимоны, яблоки, свежие батарейки для фонаря. («Прежние-то исстарились - недействительные», - точная замена непонятного ей слова «сели».) Особенно в этот раз порадовали хозяйку таежного жилья расписные деревянные ложки. Она их с улыбкой внимательно разглядела и как ребенок побежала показать Ерофею, которому трудно подняться в гору на костылях...

И разговоры... Особых событий за год тут не случилось. Дольше всего рассказывала Агафья о медведе, обнаглевшем до того, что стал приходить рыться в отбросах. «Видала однажды следы его у окошка, и особо он приглядывался к загону, где живут козы. Я пужала его стрельбою. Ерофей снаряжает мне холостые патроны, и я без ружья никуда не хожу. Знал бы медведь, что я только страх на него нагоняю, возможно, напал бы. Исчез он раньше, чем ушли все остальные медведи».

Скотина домашняя тут такая: четыре козы и козленок, две собаки, пять кошек и десять кур. Из таежных соседей забегают по любопытству в «жилую точку» соболи, Агафья видела колонка, гонявшего возле избушки мышей. Ястреб потрепал петуха, но, когда вернулся довершить дело, сам попался в капкан, умело поставленный для него специально. Видела однажды Агафья лисицу возле «усадьбы», и часто на глаза попадаются зайцы, грызущие лозняк у речки.

Постоянный сосед у Агафьи - давний друг Ерофей. Судьба уготовила ему суровое испытанье - потерял работу, семью, ногу потерял на охоте, друзей-геологов, с которыми жил когда-то бок о бок в селении Абаза. По безысходности осел в «тупике», надеясь кормиться пасекой. Однако пчелы не прижились, а податься мужику было некуда - остался тут. Казалось - на время, «скоплю пенсионные деньги и куплю домишко в сибирском сельце». Но время идет, и Ерофей, слушая «мирские» новости по старенькому батарейному приёмнику, перестал спешить с удалением из тайги.

Удачей жизни надо считать отношение к нему сына от первого брака. Ерофей о нем почти позабыл, а сын, прочтя в нашей газете повествованье о Лыковых, узнал, что в судьбе их участие принимал Ерофей Сазонтьевич Седов. «Это же мой отец!» - рассказывал он сослуживцам в Афганистане и, прояснив обстановку, стал отцу помогать пропитанием, одеждой, сердечным участием. И положение в «тупике» Ерофея стало терпимым. Недавно Николай, при трудностях с вертолетами, приплыл сюда по Абакану на лодке. (Я плавал этим маршрутом и знаю его опасности.) В одном месте добротная абзинская лодка опрокинулась, и Николай с другом могли бы погибнуть, но опыт военной службы помог и выжить, и груз спасти. Несколько дней приятели пилили на зиму отцу дрова, сделали всё, что не мог он сделать с одной ногой.

С Агафьей отношения у Ерофея сложились как у соседей, живущих на двух хуторах, - каждому важно чувствовать, что рядом живая душа. Помогать же друг другу им трудно, и жили они поначалу как соседи недружелюбные. Но жизнь в тайге острые углы отношений сгладила - теперь помогают друг другу хотя бы советом. В хозяйстве же установились созвучные времени отношенья. Ерофей покупает у Агафьи яйца и картошку (пятьдесят рублей за ведро). Я засмеялся, услышав о «рыночных» тут отношеньях. Ерофей понимающе улыбнулся: «Постепенно переходим на бартер. Николай привез Агафье бидончик мёда, она же со мною делится продуктами с огорода. Так и живем».

Для «прихожан», которые ныне бывают тут редко, Агафья обустроила одну из избушек - чисто, дрова у печки, на окнах цветы, занавески, посуда и чайник на колченогом столе, два лежака для спанья и даже барометр на бревенчатой стенке. Иная гостиница в терпящем бедствие районном центре позавидует такому приюту в тайге.

Вертолет в тот день прилететь не мог. Мы с Агафьей обошли её огород и всё хозяйство, заросшее травой столь высокой, что у Агафьи виднелась из нее лишь голова в цветастом платке. Собаки встретили нас дружелюбно, но одна спряталась в конуру, тогда как раньше собаки рвались к приезжему, махая хвостами, в надежде получить кружок колбасы.

Фотографировались. Прежняя неприязнь к фотосъемкам исчезла. Агафью можно теперь попросить: пройди вот тут... поиграйся с козленком. У речки сказал ей: «Ну что ты всё время в затрапезной одёжке...» Агафья немедленно побежала в избушку и вернулась нарядной, но с вёдрами. Я засмеялся: «Ты просто фотомодель!» «А это что такое - фотомодель?» - настороженно спросила наряженная в свое рукоделие женщина, живущая седьмой десяток годов. Она, возможно, от радости встречи всё время шутила и улыбалась, и я решил: всё у неё более или менее в сносном порядке. Но я ошибался.

К вечеру вертолет прилететь не успел, и мы с Агафьей присели к столу в «гостинице», зажгли свечку, и горела она до двух часов ночи, освещая лица собеседников в разговоре о жизни.

«Прошедшей зимой всё могло кончиться. Здоровья у меня почти не осталось. Растёт киста. Распухли и воспалились пальцы. Онемела и почти не слушается правая рука - ложку ею поднять не могу. Как напилить-наколоть дров, растопить печь, сварить еду для себя и скотины, подоить коз? Крест на могиле тяти подгнил и упал, а новый вытесать и поставить я не смогу. А тут еще снег, раньше невиданный, - в нём утопала по плечи». На горе в конце огорода есть у Агафьи изба-закуток. Её обогреть легче, чем избу. Ходила она туда ночевать, экономя каждое полено дров, приготовленных летом. Но утром надо было спускаться к скотине - поить её и кормить. «Один раз упала и очнулась лежащей в снегу. Стала думать о смерти. Днем думаю, ночью, проснувшись, думаю и молюсь...»

Я напомнил собеседнице о разговоре с ней двадцать лет назад, когда возил её к родственникам в надежде, что у них она и останется. Старики об этом её умоляли. «Нет, нет! Вези, Василий, меня домой». Я сказал ей тогда о том, что придет неизбежная немочь, придут болезни. Кто может помочь в тайге одиноко живущему? Ответила: «Бог поможет».

И вот это время пришло. Никто из приходивших сюда, вкусив бытия в пу/стыни, на житьё не задержался. Правда, всё это были люди случайные, поведенье их можно было предвидеть. А как найти «подходящего»? Размышляя об этом, зимою Агафья послала письмо Патриарху (у староверов свой Патриарх). Ответа не последовало. Отправители были неаккуратные, почта ныне работает ненадежно или что иное замыслу помешало?

На предложение перебраться к родственникам Агафья лишь усмехнулась: «Кому я нужна? Старики поумирали, а молодежи не до меня, у них свои, немалые нынче заботы. Никуда переехать я не хочу. Умру тут. С белым светом прощаться тяжко, потому и хотелось бы иметь рядом надежного человека, готового тут безропотно жить. Об этом Патриарха я и просила: приищите подходящего добровольца».

Что я мог предложить страждущей? Посоветовал к утру написать еще раз Патриарху. Пообещал письмо главному пастырю староверов обязательно переправить, и, может быть, случится разговор с Патриархом - я бы ему обо всём подробно, взглядом со стороны, рассказал.

Свечу потушили. Агафья ушла в свою пристройку сесть за письмо. Утром она принесла аккуратно сложенный лист бумаги, исписанный «печатными» петровского времени буквами, и, перекрестив, благословила на встречу с пастырем староверов.

В урочный час вертолет появился. Ерофей метнулся на своих костылях вслед за нами с Агафьей, но, зацепившись за камень, едва устоял и махнул нам рукою: «Поспешайте! Сидеть им некогда».

Агафья, увидев людей, как и вчера, улыбалась, согласилась сняться вместе со всеми. А через десять минут мы увидели сверху ее фигурку, стоящую на камнях возле мощного пенистого потока горной реки.

Читайте книгу: Василий Михаилович Песков. «Таежный тупик»